Есть две загадки,
которые многие пытаются объяснить, и я лично не могу это понять до конца.
- Почему после захвата Крыма рейтинг
Путина взлетел до рекордных высот?
- И почему сегодня даже многие
противники Путина — те самые «хорошие русские» — испытывают почти
физический дискомфорт, когда слышат слова о возможном распаде Российской
Федерации?
На первый взгляд,
темы не связаны. На самом деле обе лежат в одной плоскости — в плоскости имперского
сознания.
Разберёмся с
помощью пяти простых вопросов.
1. Вопрос
первый
Если Россия —
обычное национальное государство, почему потеря Крыма воспринималась как
национальная трагедия?
Что изменилось в
жизни жителя Новосибирска или Воронежа после появления новой линии на карте?
Зарплаты выросли? Коррупция исчезла? Дороги стали лучше?
Нет.
Но возникло
ощущение, что страна стала «больше». Что она снова может диктовать свою волю
соседям. Именно это чувство миллионы и праздновали в 2014 году.
Не уровень жизни.
Не демократию. Не экономический успех. А расширение государства — как
самоценность.
2. Вопрос
второй
Если Крым
«исторически русский», почему Чечня, Татарстан, Якутия или Тыва не могут сами
определить свою судьбу?
Аргумент ведь
простой: если один народ имеет право выйти из состава государства и войти в
другое, почему другой народ не имеет права стать самостоятельным?
Ответ обычно
звучит неожиданно эмоционально: «Это развал страны!»
Но ровно этим
Россия оправдывала отделение Крыма от Украины.
Получается, принцип
работает только в одну сторону.
3. Вопрос
третий
Почему распад
Британской империи считается нормальным историческим процессом? Распалась.
Французская — тоже. Испанская. Португальская. Османская. Австро‑Венгерская.
Советский Союз.
История
показывает: империи возникают и исчезают. Мир не рушится.
Почему же сама
мысль о том, что и Россия может пройти такой же путь, воспринимается как
кощунство?
Если это
невозможно даже обсуждать, значит, в сознании Россия занимает особое, почти
сакральное место. Не просто государство. Империя, существование которой
считается ценностью само по себе.
4. Вопрос
четвертый
Почему Путин стал
настолько популярным именно после Крыма?
Потому что он дал
миллионам людей то, чего они давно ждали. Не холодильник — телевизор. Не благополучие
— ощущение величия.
Парадокс в том,
что даже многие люди, ненавидящие Путина, готовы отказаться почти от всех его
«достижений»… кроме одного.
Они готовы
вернуть демократию. Вернуть свободу слова. Вернуть честные выборы.
Но когда разговор
заходит о границах России, внезапно выясняется, что именно здесь проходит
красная линия.
5. Вопрос
пятый
Можно ли считать
себя противником империи, если сама идея уменьшения империи кажется
недопустимой?
Это самый
неудобный вопрос.
Потому что быть
антиимперцем — это не значит просто не любить Путина. Это значит признавать
одинаковые права всех народов. Включая право однажды сказать:
«Мы больше не
хотим жить в составе этого государства».
Именно здесь
заканчивается либерализм многих российских оппозиционеров и начинается то, что
они сами часто не замечают — глубоко укоренившееся имперское сознание.
Итог
Именно поэтому
Крым и страх перед возможным распадом России — части одной истории.
В 2014 году
миллионы людей испытали эйфорию не потому, что получили новый курорт. Они
почувствовали, что империя снова растёт.
Сегодня многие
испытывают страх не потому, что переживают за конкретные регионы. Они боятся
обратного процесса.
Не распада
государства как административной конструкции. А конца империи как идеи.
И пока эта идея
важнее принципа равноправия народов, спор идёт не о Путине. Он идёт о том,
готово ли российское общество перестать мыслить империей.
